Воздух в сентябре уже был холодным, поэтому я полезла в шкаф за её тёплым свитером. Серым, вязаным, с маленькими круглыми пуговицами — мама носила его лет пятнадцать. Свитер лежал на верхней полке, а под ним пряталась жестяная коробка из-под чая.
Я знала её с детства: синяя, с нарисованным слоном. Когда-то мне строго запрещали к ней прикасаться.
Почему я подняла крышку, не знаю. Наверное, решила, что давно выросла из того возраста, когда детям всё запрещают.
Внутри лежала небольшая пачка денег, перевязанная аптечной резинкой. Под купюрами обнаружился сложенный вчетверо лист из тетради в клетку. На нём был тот же аккуратный почерк, которым мама когда-то подписывала мои школьные тетради.
Там стояло: «На море. Хотя бы один раз».
Ниже ровными столбцами шли даты и суммы. Все записи были перечёркнуты.
1997 — «Клер в первый класс».
2003 — «Ремонт крыши».
2009 — «Клер на учёбу».
2016 — «Свадьба».
2021 — «Клер на первый дом».
На дне коробки лежала открытка с маяком на побережье Атлантики. Оборотную сторону исписал мой отец. Его почерк я узнала бы среди тысячи других: букву «d» он всегда выводил с длинным хвостиком.
«Моник, здесь очень красиво, только без тебя всё не то. Следующим летом обязательно приедем вдвоём. Обещаю. Твой Жан. Сен-Мало, 1995».
До следующего лета отец не дожил.
Я сидела на кровати, прижимая к себе открытку, когда за спиной скрипнула дверь.
— Положи всё обратно, — тихо сказала мама.
Она остановилась на пороге с небольшим аптечным пакетом в руке. Смотрела не на меня, а на раскрытую коробку.
— Мам… Но ты ведь всегда говорила, что море — это глупость.
— А что мне оставалось говорить? — Она села рядом, и матрас прогнулся под её весом. — Признаться, что мне тоже хочется? Кому? Твой отец обещал мне поездку, а потом его не стало. Тебя нужно было собирать в школу — у тебя не было ни нормального портфеля, ни подходящих туфель. Потом протекла крыша. Помнишь, как мы расставляли по комнатам тазики? Потом твоё поступление. Потом свадьба. Каждый раз я говорила себе: ничего, в следующем году. Только в следующем году обязательно появлялось что-нибудь важнее.
Мама забрала у меня открытку и разгладила загнувшийся угол.
— Со временем я привыкла повторять, что мне ничего не нужно. Так легче, доченька. Скажешь «не нужно» — и кажется, будто ты сама отказалась от поездки. А не так, что жизнь всё решила за тебя.
— Поэтому ты на нас обиделась?
Она долго молчала, потом медленно покачала головой.
— Не на вас. И не на Франсуазу. Она хорошая женщина. Пусть отдыхает, ей тоже досталось. Я на себя обиделась, Клер. Я слушала, как ты по телефону радостно рассказываешь про поездку, про заботливо выбранный вход в море, и думала: мне бы никто даже не предложил. Я же та самая мама, у которой кабачки и банки с вареньем. Тридцать лет я убеждала всех, что мне ничего не надо. Вы мне поверили. Разве можно вас за это винить?
Она попыталась улыбнуться, но дрогнул только уголок её губ.
— А про овощи… Я сказала сгоряча. Всё для вас приготовлено. В погребе стоят мешки, даже подписаны.
Я обняла её. От знакомого свитера пахло укропом и нафталином. И впервые за много лет я плакала у мамы на плече, как маленькая девочка, которая возле школы упала и разбила колено о каменный бордюр.
В тот вечер багажник всё-таки заполнился до отказа. Но, вернувшись домой, я рассказала Тома вовсе не о картофеле. Я рассказала ему о синей коробке со слоном.
Он долго сидел за кухонным столом, медленно поворачивая чашку в руках. Потом взял телефон и позвонил своей матери.
О чём именно он говорил с Франсуазой, я не слышала: Тома вышел на балкон. Знала только, что через неделю, когда его родители вернулись с Джербы — загорелые, счастливые и всё ещё немного ошеломлённые пережитым, — свекровь попросила отвезти её к моей маме.
— Вы хотите поехать одна? — удивилась я. — Вы ведь встречались с мамой всего дважды: на нашей свадьбе и на крестинах у брата Тома.
— Значит, пора встретиться просто так, — твёрдо ответила Франсуаза.
К маме она приехала с большой сумкой. Привезла финики, коробку мятного чая, яркий платок с изображением верблюдов и целую горсть ракушек. Ракушки она положила в носок, чтобы те не разбились в дороге.
Мы с Томом тактично ушли к Надин помогать переносить тыквы. Когда вернулись, обе женщины сидели на крыльце, укрывшись одним одеялом. Франсуаза показывала фотографии на телефоне, а мама держала ракушку на ладони и время от времени подносила её к уху.
— И правда шумит, — удивлённо сказала она, словно снова стала шестнадцатилетней.
— Моник, — Франсуаза убрала телефон. — Я там тоже заходила в море по колено, совсем как когда-то в Ла-Боле. Стояла и думала: Мишель дремлет на шезлонге, а рядом мне не хватает подруги… Давай следующей весной поедем вместе? Только вдвоём. Мой пусть остаётся дома и присматривает за огородом. Он всё равно не любит солнце.
Мама рассмеялась и махнула рукой.
— Франсуаза, ну куда мне ехать? Это же сколько денег понадобится. Просто выбросить их на ветер.
Я достала из сумки конверт. Мы с Томом положили туда деньги, оставшиеся от суммы на холодильник, и добавили ещё немного. Я опустила конверт маме на колени поверх одеяла.
— Я понимаю, мам. Деньги на ветер. Только на этот раз мы ничего не будем вычёркивать.
В мае телефон завибрировал прямо во время рабочего совещания. Я взглянула на экран и поспешила выйти в коридор — улыбку уже невозможно было скрыть.
На фотографии мама стояла по колено в бирюзовой воде, приподняв юбку в цветочек. На голове у неё был тот самый платок с верблюдами. Чуть дальше, на берегу, смеялась Франсуаза, держа в руках два стаканчика мороженого.
Следом пришло сообщение. Мама писала так же, как говорила: без единой запятой.
«Вода солёная как рассол из моих огурцов тёплая Франсуаза обещает завтра научить меня нырять не переживай звонить не буду дорого целую».
А осенью, когда мы снова приехали за картошкой, рядом с банками домашних заготовок в багажнике обнаружилась ещё одна — маленькая, из-под горчицы. Внутри лежали ракушки и немного песка. На крышке маминым ровным почерком было написано:
«На море. Побывала».
Синяя коробочка со слоном теперь стоит у неё на кухне, на виду у всех. Недавно я заметила внутри новый листок в клетку.
На нём было всего одно слово, украшенное восклицательным знаком:
«Снова!»