В тот сентябрьский день багажник нашей машины был почти пуст. Такого не случалось ни разу за все годы, когда мы с Тома возвращались от моей матери.
Обычно после поездки в деревню мы везли домой столько припасов, словно побывали на ярмарке: несколько мешков картофеля, ящики помидоров, лук, кабачки, которым едва удавалось найти место, и неизменную сумку с банками домашних заготовок. Мама заворачивала каждую банку в старые газеты, чтобы стекло не звенело на ухабах, а сверху укладывала ещё тёплые пирожки с капустой.
— Возьмите с собой, — всегда говорила она. — В дороге проголодаетесь.
От её деревни до Лиона было чуть больше часа езды, но каждый раз мама провожала нас так, словно мы отправлялись на другой край света. Она стояла у калитки в своём клетчатом платке и махала рукой, пока машина не скрывалась за поворотом.
В этот раз у калитки её не было.
— За овощами ко мне больше не приезжайте. Я вам ничего не отдам, — сказала мама на кухне, даже не обернувшись от плиты.
Я решила, что ослышалась. Моя мать Моник никогда не жалела картошки даже для старого господина Бернара, с которым почти двадцать лет не разговаривала из-за спора о границе между их огородами.
— Мам, что ты такое говоришь?
— То и говорю. Возвращайтесь домой. Скоро стемнеет.
Тома замер в дверях с пустым ящиком в руках и посмотрел на меня так, будто я должна была немедленно объяснить происходящее. Но я сама ничего не понимала.
Всё началось с подарка. Точнее, с годовщины свадьбы: в августе его родители отмечали тридцать пять лет совместной жизни.
Франсуаза была женщиной, от которой никто никогда не слышал жалоб. Тридцать лет она проработала медсестрой в местной больнице, вырастила двух сыновей, ухаживала за свекровью, а любой отпуск проводила на даче, согнувшись над грядками.
Однажды за праздничным столом она между прочим рассказала, что лишь однажды побывала у моря — в Ла-Боле, ещё до рождения Тома. И то всего на два дня: отпуск её мужа Мишеля подходил к концу.
— Я до сих пор помню воду. Такая зелёная, прозрачная… Я зашла по колено и дальше не пошла. Плавать ведь не умела, боялась, — вспоминала она с улыбкой. — Да и теперь не умею.
Тома запомнил эти слова.
Полгода мы откладывали деньги. Даже решили отложить покупку нового холодильника. В июле я зашла в туристическое агентство возле дома и выбрала для родителей поездку на Джербу: десять дней, полный пансион, отель с удобным пологим входом в море. О береговой линии я расспрашивала особенно тщательно — хотелось, чтобы Франсуаза могла заходить в воду постепенно, не испытывая страха.
Когда мы вручили Мишелю конверт, он первым делом нахмурился.
— Дети, ну зачем вы… Вы же потратили целое состояние.
Франсуаза ничего не ответила. Она сидела, осторожно проводя ладонью по конверту, словно гладила маленькое живое существо. Потом ушла на кухню. Оттуда ещё долго доносился шум воды.
Я была так счастлива, что в тот же вечер позвонила маме. Мне хотелось всё ей рассказать: и про поездку, и про Ла-Боль, и про отложенный холодильник, и про удобный спуск к морю.
Мама слушала молча.
— Что ж, молодцы, — сказала она наконец. — Они это заслужили.
И закончила разговор прежде, чем я успела спросить, как созревают её помидоры.
По дороге домой я снова и снова прокручивала этот разговор в голове. Тома долго молчал, следя за дорогой, но потом всё-таки произнёс:
— Может, ей кажется, что моих родителей мы любим больше?
— Тома, это моя мама. Та самая, которая всю жизнь повторяла, что море — пустая трата денег.
Она действительно говорила это всегда.
Когда мои школьные подруги возвращались из летних лагерей загорелыми и весёлыми, мама пожимала плечами:
— Море никуда не денется, а крышу за нас никто не починит.
Когда мы с Томом впервые съездили в Италию, она вздохнула:
— Лучше бы на собственное жильё копили, чем платить чужим людям за песок.
Даже фотографии с пляжа она просматривала мельком, быстро перелистывая снимки, и спрашивала только, не обгорели ли мы и взяли ли с собой крем от солнца.
Я не сомневалась: узнав о поездке на Джербу, мама поворчит, что разумнее было бы отремонтировать ванную у свёкров. Я заранее придумала, что ей отвечу. Но к тому, что случилось на самом деле, я оказалась совершенно не готова.
Всю следующую неделю наши телефонные разговоры состояли из нескольких коротких маминых фраз:
— Жива. Давление нормальное. Всё, мне некогда.
В среду мне позвонила её соседка Надин.
— Клер, вы там случайно не поссорились? Моник ходит мрачнее тучи. Картофель сама выкопала, никого даже не позвала. Я ей говорю: «Позвони детям, пусть приедут». А она отвечает: «У детей своих забот хватает». И таким тоном это сказала, что я решила больше не расспрашивать.
В тот же вечер я решила поехать к маме одна. И ничего ей заранее не сообщать.
Дверь дома оказалась открыта. Как и многие жители деревни, мама не запирала её, если была где-то рядом. Надин окликнула меня через забор и сказала, что Моник ушла к фельдшеру за лекарством для суставов и скоро должна вернуться.