В тот день Рахиль купила цветы и собиралась пойти вместе с детьми в Большой театр на «Спящую красавицу», чтобы посмотреть Суламифь и Асафа в главных ролях. Когда за ней пришли чекисты, она велела Майе ехать с Аликом в Большой без нее, передать Мите и Асафу цветы и сказать им, что ее срочно вызвали к мужу на Шпицберген.
Перед спектаклем Суламифи и Асафу сообщили, что к ним на 16-й служебный подъезд пришли дети. Суламифь пишет в своих мемуарах: «Как я танцевала, не помню. Помню только, брат нашептывал при поддержке: держись, держись, ничего такого, может, не случилось…».
В антракте Мита позвонила Рахили. Ее страшные опасения подтвердились: Рахиль с ребенком увезли в тюрьму. Суламифь взяла к себе жить Майю, а Асаф — Алика, который был на год старше его сына Бориса (ныне прославленного художника).
В то время Рахиль сидела в огромной круглой камере, в башне Бутырской тюрьмы, вместе с десятками других матерей с орущими грудными детьми. Сокамерницы старались как могли морально поддержать друг друга. Об этом, в частности, свидетельствует колыбельная, которую они пели в Бутырке и слова которой Рахиль вспомнила и записала через много лет:
Утром рано, на рассвете
Корпусной придет.
На поверку встанут дети,
Солнышко взойдет.
Проберётся лучик тонкий
По стене сырой,
К заключённому ребенку,
К крошке дорогой.
Но светлее все ж не станет
Мрачное жилье,
Кто вернёт тебе румянец,
Солнышко мое?
За решеткой, за замками
Дни, словно года.
Плачут дети, даже мамы
Плачут иногда.
Но выращивают смену, закалив сердца.
Ты, дитя, не верь в измену
Твоего отца.
Последние строчки звучат диссонансом к мрачной лирике всего стихотворения. Однако, они отражают жизненное кредо Рахили. Она была хрупкой маленькой женщиной, но по стойкости характера не уступала закалённым бойцам. Это вскоре поняли и ее опытные душегубы-следователи. Она не пошла ни на какие компромиссы, отрицала, что знала о якобы «преступной деятельности» мужа. В деле так и записано: «Отрицает, но не могла не знать».
После Бутырки её с Азариком отправили в Гулаг, точнее в «АЛЖИР» — так называли тогда «Акмолинский Лагерь Жён Изменников Родины». Ехали они в телятнике, вагоне для скота до отказа набитом политическими и уголовницами. От цыганки, переспавшей с начальником состава, она узнала, что везут их в Казахстан. Холодные ветры свистели в щелях. Мучила безумная жажда — кормили сушёной воблой, почти не давая воды. Но ещё больше её мучила мысль о том, как дать знать о себе родным. Научили опять же уголовницы.
На клочке бумажки, смоченной головкой спички Рахиль написала несколько строк: «Едем в сторону Караганды, в лагерь Акмолинской области. Ребенок со мной…», и московский адрес родственников: Москва, ул. Дзержинского, дом 23, кв. 3. Сложила бумажку треугольником и заклеила мякишем чёрного хлеба. Когда поезд остановился на одном из разъездов, Рахиль, встав на нары, через зарешёченное окошко увидела стоящих на путях двух стрелочниц. Она помахала им и бросила письмо. Одна из женщин тут же отвернулась, а другая, проводив глазами подхваченный ветром и перелетевший через состав листок, кивнула Рахили.
Та добрая душа не зря кивнула. Письмо дошло! Суламифь решила, что это Всевышний указывает ей, что надо спасать сестру. Надев на костюм только что полученный орден «Знак Почёта» (орденоносец в то время — большая редкость), она пробилась на прием к чекистским чинам, выпросила разрешение посетить сестру и взять у нее ребенка, а затем отправилась в тяжелейшее путешествие за тысячи и тысячи километров, в лагерь «Алжир».
Рахиль упала в обморок, когда ей сказали, что к ней приехала сестра, и она может с ней встретиться. Придя в себя, она узнала, что Суламифь хочет забрать ребенка. Конечно, она мечтала отправить Азарика на свободу, но также знала, что это может привести к ее гибели. Дело в том, что тюремщики освободили ее как кормящую мать от самых тяжелых работ.
Она говорила с сестрой в присутствии коменданта лагеря, но сестры понимали друг друга с одного взгляда. В конце свидания Мита сказала, что мальчик еще слишком слаб, чтобы выдержать долгое путешествие, и попросила разрешения присылать посылки, чтобы подкормить его. Посылки присылать разрешили, и Мита уехала в Москву хлопотать дальше.
Как скостить срок или вообще вызволить Рахиль и Азарика из Гулага? Существовала одна маленькая надежда. По Москве прошел слух, что на одном приёме в Кремле, после концерта, Сталин предложил тост за Асафа Мессерера. Правда ли это? Много лет спустя в Нью-Йорке я спросил об этом самого Асафа, и он подтвердил. Его и Лепешинскую, считавшихся тогда первой парой в Большом, иногда приглашали на концерты в Кремль. Однажды после концерта он с группой артистов сидел за банкетным столом и разговаривал о чем-то с соседом и вдруг почувствовал себя неловко: ему показалось, что все на него смотрят. Он обернулся и увидел за спиной Сталина. Думал встать, но Сталин похлопал его по плечу и сказал: «Хорошо танцуешь. Очень высоко прыгаешь! Вот она — он указал на Лепешинскую, — как стрекоза, а ты — как орлик». В это время Ворошилов задал Сталину какой-то вопрос. Сталин отвлёкся, но, ответив, опять обернулся к Асафу, поднял бокал и сказал, что пьёт за него. Асаф был потрясён и не знал, как отвечать. А Сталин пошёл дальше.