Через несколько месяцев после начала войны Рахиль с детьми эвакуировалась в Свердловск, где ей удалось с большим трудом устроиться регистратором в поликлинику, чтобы получить карточку на пропитание детей. Рахиль передала мне пачку писем, полученных ею от родственников, которых война разбросала по различным углам страны. К сожалению, пропали письма самой Рахили, но по сохраненным ею письмам от близких можно легко понять, что она была связующим звеном в семье, что ее мудрые советы и сочувствие помогали родственникам перенести тяжелейшие испытания.
Меня особенно потрясли письма отца семейства, Михаила Борисовича, к сыну и брату Рахили, Эммануилу Мессереру — моему отцу. Он погиб во время бомбежки, когда дежурил на крыше московского дома. Эту трагедию скрывали от Михаила Борисовича. Письма возвращались к нему со штампом «адресат выбыл», а он пересылал их Рахили, требуя объяснить, почему Нуля, как он называл Эммануила, не отвечает. Рахиль, по-видимому, его успокаивала в письмах, ссылаясь на то, что письма с «фронта» идут очень долго.
Она пыталась отправить посылки своему старшему брату Маттанию, профессору, томившемуся в Гулаге, что видно из письма Елизаветы к ней от 16 февраля 1942 года.
«Рахилинька, солнышко мое. Много слез пролила я, читая твое письмо. Как ужасно узнала ты о нашем огромном несчастье, о гибели дорогого, любимого Нулиньки. Ты знаешь подробности этой катастрофы, и я не буду растравлять твои нервы, описывая вновь все это… Глубоко взволновало меня то место, где ты пишешь о Маттании. Что делать? Что предпринять? Два дня назад я получила от него открытку. Он просит прислать ему посылочку. Просит немного сахару, сухарей и махорки. Сердце сжимается от боли за него. Я могу собрать ему посылку, кроме сахара. Но у нас принимают только подарки на фронт, а в тыл нет. Может быть, от вас примут? Буду еще пытаться… Пиши мне, Рахилинька чаще. Для меня такая радость получать твои письма».
А вот отрывок из письма Асафа, который в то время находился в Куйбышеве, где руководил эвакуированной труппой Большого театра:
«Дорогая Рахилинька. Получил я твое письмо, где ты просишь устроить тебя в Куйбышеве. Здесь очень трудно с жилищным вопросом. Комнату достать невозможно, единственная возможность — это устроиться в общежитии Большого театра. Я думаю, что мне разрешат, но имей в виду, что там человек по 20-25 в комнате… Меня очень волнует вопрос с твоим приездом в связи с эпидемией сыпного тифа. Во-первых, в вагонах можно заразиться, а во-вторых сейчас в связи с этим затруднен въезд в Куйбышев».
В Куйбышев Рахиль стремилась переехать из-за Майи, которая год не занималась балетом, ей необходимо было возобновить занятия. Но вскоре Рахиль узнает, что часть труппы возвратилась в Москву и, по слухам, в училище возобновилась работа. Несмотря на опасность и на отсутствие пропуска в Москву, она отпускает шестнадцатилетнюю дочь в столицу, к Суламифи, которую вызвали для участия в первых московских спектаклях военного времени. К счастью, Майю приняли в выпускной класс, и она стала участвовать в спектаклях Большого, поскольку в театре не хватало солисток.
Я помню Рахиль сразу после войны. Ее сыновей, учившихся в Хореографическом училище, отправили на лето в пионерский лагерь, в Поленово, рядом со знаменитой Тарусой, и Рахиль устроилась там работать. Меня тоже взяли в этот лагерь, хотя мне было только 6 лет. Я впервые оказался вдали от дома в течение 3 месяцев, и если б не Рахиль, мне было бы очень тяжко. Она относилась ко мне по-матерински, и я бежал к ней утешаться после любого мальчишеского конфликта.
С тех пор я всю жизнь любил ее как вторую мать. Когда в нашей коммунальной квартире был ремонт, я попросился жить у Рахили в той самой коммуналке, в Щепкинском проезде. Меня приняли, несмотря на тесноту, и я спал на кровати между двумя знаменитыми балеринами, Майей и Суламифью. Мамин брат, живший с нами, шутил по этому поводу, говоря, что с ранних лет я подаю большие надежды в отношении женщин. Я, конечно, тогда не понимал, что он имел в виду.
В 60-е годы Суламифь стала уезжать в длительные командировки за границу, чаще всего в Японию, где она основала первую балетную школу и назвала ее именем Чайковского. Она оставляла своего сына Мишу с Рахилью, зная, что сестра не только будет заботиться о нем, но и сумеет воспитать его. У Рахили хватало материнской любви на всех. (Недавно Михаил Мессерер был назначен главным балетмейстером Михайловского театра в Петербурге, при том, что он продолжает быть педагогом Королевского балета в Лондоне).
Михаил Мессерер
Кинорежиссер Василий Катанян, друживший с Майей Плисецкой, пишет в книге «Прикосновения к идолам»: «Я очень любил ее мать, Рахиль Михайловну, достойную, добрую женщину. Непонятно было, как она все успевала — готовка, уборка, все ели в разное время, Майя шла в класс — надо выгладить хитон, Алик вернулся с репетиции, младший готовит уроки… Она была подвижная и стремительная».